Якорь для Вирма [≈ По тропам Кромки] - Наталия Плехт

начал торговаться. Сошлись на двух третях. За время беззлобного переругивания и уточнения координат — Вирм запутался, объясняя, куда надо высылать эвакуатор — мир неуловимо изменился. Как будто убрали стену, к которой собирался прислониться спиной. Как будто задрожала Кромка, решившая скинуть ненужного ходока в бездну.

Вирм огляделся и понял, что скель Василий ушел, оставив его наедине с мраморным львом. Ушел, не договорившись о следующем месте встречи. Не рассказав о сути необременительной услуги.

«Ну и ладно. Непонятно, кто из нас кому сейчас нужнее. Авось вернется».

Глава 12. Время перемен (Владимир)

Утро принесло головную боль, ломоту во всем теле — как будто Вирм своими руками льва придушил, чтобы тот угомонился — гонорар на счет и звонок от доктора без фонтана. Геннадий Сергеевич закатил натуральную истерику. В огороженной чаше, мол, что-то по ночам стонет и шевелится, а вчера женщина в белом по двору летала, даже подтверждение видеозаписью есть. Контракт обязывал Вирма устранять паранормальные явления на территории клиники в течение года. Пришлось ехать — без раздражения, с любопытством. Сомнительно было, что в чаше нечисть завелась, а если вдруг завелась, то черт его знает, как с ней бороться. Опять скеля о помощи просить? А оно ему надо? Не согласится.

Для начала Вирм напряг бессменную секретаршу охранного агентства Татьяну Васильевну и попросил перетряхнуть докторское бельишко за последние недели — не уморил ли кого из пациентов, не уволил ли беспричинно половину персонала, решившего отомстить работодателю маскарадом? И доехать не успел, как Татьяна Васильевна сообщила, что доктор Геннадий Сергеевич подчиненным зарплату платить перестал. Второй месяц кормит сказками про кризис, налоговое бремя и неимоверные расходы на защиту от паранормальных явлений. Факт сразу сузил круг подозреваемых и заставил усомниться в мистическом происхождении девы в белом.

Двор Вирм обследовал под взглядами перешептывающегося персонала. Сразу обратил внимание на молодого санитара — дергающегося и демонстративно не замечающего заезжего специалиста — и приступил к допросам. Доктор Геннадий Сергеевич расстарался, согнал в зал для собраний всех, кто был в клинике, выпускал по одному, лично конвоировал в свой кабинет, который занял Вирм. Первый и второй сотрудники ничего интересного не сказали, глаза не прятали, а третья с порога улыбнулась:

— Думала, вы к нам за консультацией. А вы, оказывается, душевное равновесие интенсивной работой восстанавливаете.

Как ведром холодной воды окатили — неловко изображать крутого следователя перед симпатичной женщиной, которая тебя за шиворот держала, чтоб с кровати не упал, пока выворачивает.

— Анна... простите, не помню отчество.

— Евгеньевна, — она без приглашения уселась в кресло для посетителей, добавила. — Можно просто Аня.

— А я Вова, — на всякий случай напомнил Вирм и перешел на доверительный тон. — Ань, как ты думаешь, что это было? Мне скажи, я для себя разобраться должен. Без закладов начальству.

— Квадрокоптер, — усмехнулась она. — Посылки теперь через забор не бросают. Техника.

— Из-за бухла квадрокоптер гонять? — усомнился Вирм.

— А почему нет-то, — ответила Аня — Желающих получить посылку много.

— Понял. А белое что полоскалось, на платье похожее?

— Полотенце, небось, привязали. Или шарф.

— Передам дело Сене, — встал из-за стола Вирм. — Пусть ребята санитаров потрясут. Аня, а давайте пообедаем вместе?

— Приглашаете?

— Приглашаю.

Аня улыбалась, в мягкой насмешке читалось — «понимаю, хочется исправить впечатление» — но только это и читалось. Ни страха, ни жадности к деньгам, ни презрительного клейма «алкоголик». За обедом разговорились, Аня про ожившего льва спросила — видела утром по телевизору, как Вирм его стыдит. Когда выслушала рассказы про скеля и Кромку — Вирм позволил себе облегчить душу — не испугалась, наоборот, мечтательно сказала:

— Вот бы на них посмотреть!

Вирм решил, что и еще раз пообедать ее пригласит, и к Кромке сводит. Срастется с постелью или не срастется — дело десятое. Поговорить приятно, симпатичная, пальцем у виска не крутит, когда скеля упоминают и прочие чудеса. Хватать надо, а как дальше получится, так и получится.

Он вернулся домой. Отоспался, почаевничал с Фатиными пирогами. Одобрил покупку бумаги, карандашей и красок для Гули — оказалось, что та рисовать любит.

— Купи, что надо. Хоть акварель, хоть холст и масло. Спроси, может она учиться пойдет? Дело хорошее.

От учебы Фатя отмахнулась, вытребовала комнату для занятий и одарила Вирма розеткой кизилового варенья — высшей наградой, выдававшейся только за особо добрые деяния. Вирм критериев присуждения до сих пор не понимал, варенье не сильно любил, но каждый раз съедал — не обижать же домоправительницу отказом.

То ли от варенья, то ли приветом от выхода на Кромку ему приснился удивительно яркий сон. Он стоял на краю обрыва, смотрел в бездну, ждал и дождался — из темноты вынырнула радужная змеица. Она посмотрела ему в глаза, и его затянул водоворот замелькавших в голове картинок. Девочка лет шести, хрупкая, в непомерно большом ватнике, подчеркивающем худобу запястий, брела по зимнему лесу с корзинкой, высматривая побеги черемши, выглядывающие из-под тонкого слоя снега. Она и не заметила, как вышла на Кромку — маленькая дурочка, никому не нужный ребенок от второй жены Парника, истово желавшей родить сына. Наверное, если бы Гуля ушла в какой-нибудь мирок или отнорок, никто бы не всплакнул и не опечалился. Но на пути в неизвестность возникло яйцо, лежавшее на обочине облачной дороги. Яйцо было удивительно красивым: золотым, с радужными переливами и орнаментом трещинками. Гуля присела рядом, не задумываясь, птице или змее оно принадлежит, и каких размеров должна быть птица, если яйцо больше корзины для черемши. Она беспокоилась только об одном — такая красота не должна замерзнуть. Старый ватник покорно соскользнул с плеч, укрыл золото и радугу, пряча от нескромных глаз.

— Спи, Галичка, — прошептала маленькая колдунья. — Спи, летом я к тебе приду.

За пропажу ватника ей крепко влетело, как и за то, что вернулась домой, не набрав черемши. Девочке было все равно — у нее стремительно поднималась температура, силы покидали хрупкое тело, а душа рвалась на Кромку. К единственной родне, крылатой сестре, которая всегда будет понимать ее без слов.

— Я изменила ее судьбу.

В голосе камней-переводчиков явственно отразилась гордость. Радужнокрылая Галочка — Галичка-Галечка, все равно никому не произнести имя так же, как колдунье — трижды убивала тех, кто пытался причинить вред ее сестре. Вечно одурманенного младшего брата Парника, пришлого охотника, встретившего деву с корзиной черемши в лесу, распоясавшегося зятя, присматривавшего себе вторую жену. Они не успевали даже напугать витавшую в облаках дурочку — цепкие когти змеицы уносили их на Кромку, чтобы без помех